Владыка, разговор о Православии в Западной Европе почти всегда начинается со слова «эмиграция». Насколько это слово ещё описывает вашу реальность?
Оно описывает происхождение, но давно не описывает жизнь. Люди, которые приходят сегодня в наши храмы, родились здесь или приехали недавно и по совершенно другим причинам. Для многих французский, нидерландский или английский — первый язык молитвы. Церковь не может говорить с ними на языке воспоминаний.
Что тогда остаётся от русской традиции, если язык меняется?
Остаётся то, ради чего она существовала: строй богослужения, церковное пение, отношение к слову и к тишине, богословская школа, которая выросла здесь в двадцатом веке. Традиция — это не музейная витрина, а способ передавать веру. Она передаётся и по-французски.
Приход — это не землячество. Это место, где человек любой национальности узнаёт, что он дома.
В Европе православное присутствие разделено на множество структур. Как об этом честно рассказывать?
Не делая различия сюжетом. Они есть, их не нужно прятать, но в центре рассказа должны стоять вера, человек, община, святыня и история. Мы говорим о том, что соединяет: об одной Чаше, об одних святых, о городах, где мощи святых первого тысячелетия лежат в двух шагах от наших храмов.
За последние годы к нам пришло много людей, которые никогда прежде не были в церкви. Они задают простые вопросы — и это лучшее, что может случиться с медиа: оно перестаёт говорить само с собой.
Каким вы видите европейский приход через двадцать лет?
Многоязычным, с молодыми семьями, с хором, который поёт своими силами, с воскресной школой и с открытыми дверями в будний день. И с ясным пониманием, что мы здесь не гости.